Дмитрий прошел в ворота кованой ограды городской больницы, но подниматься в палату не стал. Раненные в пижамах курили на крыльце, сидели на скамейках, прогуливались в небольшом садике. Кожевников должен был быть где-то здесь, среди выздоравливающих. Дмитрий быстро нашел его — в веселой компании играющих в карты перебинтованных парней. Увидев приятеля, тот обрадовался, затушил папироску и поспешил навстречу.

Они ушли в сторону и сели прямо на траву под яблоней, спасаясь от солнца. Николай расстегнул куртку — даже ранение не истощило его мощную мускулистую фигуру. Он показал шрамы на руке и груди, уже крепко стянутые кожей, но еще красные и вызвавшие у Мити дрожь. Но сам Коля был счастлив: вчера ему сняли повязки и пообещали скоро выписать.

— На фронт, Митяй, на фронт поскорее хочу. Ребятам моим там сейчас тяжко приходится. Эх, газеты хоть не читай!

Он извлек из кармана пижамы сложенный и потертый листок «Губернских ведомостей».

— Смотри-ка, чего пишут… «Армия Брусилова перешла в наступление. Особая армия встретила на Ковельском направлении чрезвычайно упорное сопротивление немцев, успевших подвести подкрепление и массу артиллерии». Еще у немцев было громадное количество самолетов, летавших эскадрильями по 20 и больше аппаратов. Время же взятия Ковеля упущено! «…Восьмая армия билась отлично у деревни Кошель…» Это же моя армия, Митя. Любимая Брусиловская! И мы за нашим генералом — хоть в пекло. Знаешь, какой это человек, Алексей Алексеич! Чисто Суворов! Отец солдату. Но и строг… Я ведь начинал с ребятами это дело — прорыв на Луцк, там, на Волыни, и ранили. А теперь они без меня под Кошелем девять тысяч пленных взяли да 46 орудий!