— Видел, да, в себя стреляла. Но почему?

— Бог мой, Митя! Что ж тут непонятного? И года нет, как девушка потеряла родителей. И двух недель не прошло, как на ее глазах убили подругу. А время сейчас какое!.. Все рушится, устои ломаются, привычная жизнь — в тартарары! Никто не уверен в завтрашнем дне. Такая страшная волна накатывает — всех накроет…

Викентий Павлович наконец раскурил трубку и, прищурившись, словно всматриваясь в надвигающееся будущее, попыхивал ею. Плыл аромат прекрасного турецкого табака, и начальник губернского полицейского управления господин Петрусенко наслаждался этим вечерним уютом так, будто бы в последний раз. Вот уже два года, как Викентий Павлович возглавлял губернский сыск. Почти с самого начала войны получил он это назначение. Как всегда, в годины потрясений, смут, войн, так и сразу же, летом-осенью 14-го года, из всех щелей полезла самая разная нечисть: воры, мошенники, грабители, разбойники. Прежний полицмейстер был уже стар, его с почестями проводили в отставку. А сорокатрёхлетний следователь по особо опасным преступлениям Петрусенко получил новое назначение. Да, теперь ему почти не приходилось самому вести активный поиск, следствие — только в исключительных случаях. Но теперь он держал в руках нити многих дел, корректировал других следователей, подсказывал, направлял их действия. Учил. Работы было очень много — время такое, как сказал он своему племяннику, — волна катит и вправду штормовая, девятибалльная.

— Да, мой милый, — сказал он грустно. — Сломалась девушка. Да разве она одна! Ох, знал бы ты, сколько нынче самоубийств среди молодежи! Как перед концом света. На моей памяти такого не бывало. Да вот, вчера же, утром в восемь часов городовой, проходя через Университетский сад, увидел юношу и девушку. Она лежала на скамейке, он — рядом на земле. Отравились серной кислотой! Причем, она была еще жива, но до больницы не дотянула, скончалась.